Терпи деревня.

Шутки его были одна глупее другой, но довольный ими Циба со смехом глядел то в испуганные, то в озлобленные лица новичков и приговаривал:
— Терпи деревня, а то хуже будет.
Он подставлял в темноте ногу Игнате, и тот не раз растягивался во весь рост на палубе. Однажды он пустил ему в койку украденного у капитанского кока живого краба. Никогда не видевший крабов Игната ревел, как младенец. Семену Цибэ привязал к рубахе кудрявый хвост из распущенного конца троса. Семен заметил это, когда боцман просвистал «все наверх!» и надо было бежать на верхнюю палубу, не теряя ни секунды. Семен не успел отцепить конца от своей рубахи, но и сбросить рубаху не решился.

Почти в ту же минуту.

Почти в ту же минуту загремели чьи-то сапоги, и в дверях появился человек такою непомерною великолепия, перед которым невольно мякнет самое неподатливое сердце.
Грудь его даже не сияла, а горела огнем от золотых и серебряных медалей и крестов самых различных форм и размеров. Этот подвижной иконостас звенел, слепил и оставлял совсем в тени маленькую черную, как у негра, голову с бакенбардами и усами, похожими на взбитые яичные белки. В каждой руке человек держал по сияющему штофу.
— Ефрем Лукич! — в восторге закричал Ларион, и можно было подумать, что явление это действительно оказалось для него полной неожиданностью. — Боцман наш, заслуженный, страсть, — успел он шепнуть тотчас же вставшему Семену.

Ему было известно.

Ему было известно, что ее муж — обер-фельдфебель, награжден золотым Германским крестом. Зато он сумел позаботиться, чтобы его строптивую квартирантку мобилизовали на работу в Эберштедтские оружейные мастерские, где она в огромном каменном корыте с кислотой очищала от ржавчины трофеи — винтовочные стволы и штыки.
Когда Хеншке заметил, что от вредной работы у нее появились спине круги под глазами, светлое чувство справедливости вдруг возобладало в нем. Из-за негнущейся ноги — наследие первой мировой войны — он больше не подлежал мобилизации, а в качестве амтсвальтера и ортсбауэрнфюрера почитал основной своей задачей помощь в интве за пропитанье» и «превращенье каждого крестьянина в активного бойца». За неистовую преданность пар-тип и солдатскую манеру выражаться крейслейтер с марта месяца начал посылать его в деревни как главного оратора. Там он всячески изощрялся и брызгал слюной, распространяясь на одну и ту же тему — «Победа или Сибирь», как иезуит, неизменно читающий проповедь о вечном блаженстве и вечном проклятии.

Он — рулевой и капитан.

«Он — рулевой и капитан». В поэме «Анна Онегина» Есенин лозунг обращается к образу Ленина. Смерть Владимира Ильича горестно была пережита поэтом. Несколько часов он провел в Колонном зале у гроба вождя. В дни всенародной скорби Есенин, подобно Маяковскому, был полон дум о том, как запечатлеть образ Ленина.
В те годы вождя пролетариата зачастую изображали в возвышенно-отвлеченном, даже космическом плане. Есенин видит в Ленине «самого человечного человека», которому ничто человеческое не было чуждо, который был велик тем, что воплощал в себе все лучшее, что есть в людях. В незаконченной поэме «Гуляй-поле» Есенин подчеркивал человечность Ленина, его личное обаяние: «Для нас условен стал герой, мы любим тех, что в черных масках, а он с сопливой детворой зимой катался на салазках...»
Сопоставляя различные произведения Есенина, можно проследить эволюцию образа Ленина в сознании поэта. Вначале поэт пишет: «Он вроде сфинкса предо мной...» В более поздних произведениях Есенин стремится .раскрыть причину воздействия ленинских идей на сердца миллионов. Человек, которому чужда поза, который естествен и внешне прост, — таков Ленин у Есенина. Он близок народу как человек, он выражает народные устремления как политик — вот чем характеризуются отношения народа и вождя.
В работе над образом Ленина Есенин исходит из личных наблюдений. Одному из знакомых он, с восхищением рассказывая о своих впечатлениях от новой деревни, подчеркивал роль Ленина: «Знал, какое слово надо сказать деревне, чтобы она сдвинулась. Что за сила в нем, а?»

Глупая индюшка.

Тон Леи не оставлял ни малейших сомнений в ее искренности.
— Глупая индюшка! — уходя крикнул ей один из них, один путник.
Этот ерундовый случай тем не менее возымел последствия. Все три парня отправились к фельдфебелю роты выздоравливающих.
Мы не за то на фронте кровь проливаем, чтобы здесь над нами измывалась какая-то вертихвостка!
Лею без всяких разговоров перевели в инфекционное отделение. В мае 1944 года туда привезли с лихорадкой ректора гимназии имени Дитриха Экарта, прозванного «Муссолини», уже успевшего дослужиться до майора. В обязанности Леи входило два раза в день мыть дезинфицирующим раствором полы в палатах. Она испугалась и оробела, узнав нового пациента. Но страх ее, видимо, был напрасен. Господин майор и ректор был теперь не только учтив, но даже вкрадчиво любезен.
— Я слышал, что вы добровольно пошли работать, фрейлейн Фюслер? — Лея заставила себя утвердительно кивнуть.— Поступок, несомненно, заслуживающий уважения.
Она ненавидела этого человека всеми силами своей души: о, если бы он оставил меня в покое, если бы не впивался в меня оловянными кнопками своих глаз! Он притворяется благожелательным, но я-то знаю, что это лишь перестраховка. Сейчас он перебирает все свои грехи. Высадка союзных войск в Нормандии и на Сицилии — эти события представляются ему незначительными, но то, что немцы, оставив Псков, отдали последний русский город, эта мысль не покидает его и в лихорадочном бреду. Вчера он кричал: «Ни с места, солдаты! Мы должны остановить продвижение красных... Чего вы хотите от меня? Не я же это затеял... Не я, не я...»
На следующий день, придя в сознание, Муссолини сказал:
— Теперь мы избрали новую тактику — резиновый фронт.